Август 2047 года. Россия, Воронеж



Вас может заинтересовать:

«Пограничник» (рассказ)

«Алтарь» (рассказ)

«Михаэль Драу «Генму»» (рецензия)


Вокруг туман и тишина. Изредка проступают силуэты деревьев и кустов. Он движется медленно, боясь попасть в яму или споткнуться о корень. Хруст веток под ногами громко отдаётся в ушах. Внезапно туман впереди отступает, и перед ним возникает вид на город. Его город, его Периметр. Он бросается туда, но натыкается на невидимую стену. Ощупывает её, подпрыгивает, пытаясь понять высоту, не достаёт до края. Где-то должен быть шлюз: справа или слева? Куда бежать? За стеной появляются люди, улыбаясь, начинают что-то безмолвно кричать, махать руками, будто прощаясь. Он смотрит на всё разрастающуюся толпу и вдруг выхватывает взглядом свою мать. Она тоже улыбается и машет ему. «Мама! Мама!» — кричит он и бьёт кулаками и ногами невидимое препятствие. Но звук не проникает через стену, и люди не реагируют на его поведение.

Тогда он вспоминает, что рядом — его одноклассник Кирилл. Уж он-то поможет вернуться домой! Кирилл уже это делал. С надеждой он разворачивается, но видит только спину друга, который уходит в туман и скрывается за серой пеленой. Он бежит следом. Туман смыкается, окутывает плотным одеялом. Где Кирилл? Где город? Куда идти? Уже не понятно. Чувство безысходности, обиды и страха становится невыносимым...

Михаил Грачёв открыл глаза и не сразу понял, что лежит на кровати и смотрит в потолок своей съёмной квартиры в старом панельном доме на улице Ломоносова. Жар по всему телу заставил сбросить одеяло. Михаил сел, свесив ноги с кровати, вытер пот со лба. Завтра... Он посмотрел на часы — нет, уже сегодня он совершит то, к чему шёл давно, до чего его довела жизнь вне Периметра. Он покажет власти, что даже служба в полиции не даёт никаких гарантий.



До восемнадцати лет Михаил был избранным, Однотипным1. Он жил в городе, пережившем техногенную катастрофу и населённом мутантами, но не считал их таковыми. Они были его друзьями, родственниками, учителями или просто знакомыми. Обычными людьми. Почти каждый год такие как Грачёв — без генетических аномалий, — уходили на службу к Пограничникам, охранявшим город от внешнего мира, но как оказалось на самом деле, охранявшим мир от города и его жителей. Михаил с нетерпением ждал своего восемнадцатилетия и того дня, когда они с Кириллом Векшиным покинут Периметр и вольются в ряды его защитников.

Но однажды Кирилл самовольно пробрался через стену наружу, а когда вернулся, то рассказал такое, во что никто не поверил. И на следующий же день их отправили к Пограничникам, не допуская лишних контактов с населением города. На заставе друзей накачали снотворным, и очнулись они уже в Центре реабилитации жертв техногенных катастроф, затерянном в глухом лесу под неизвестным городом.

В распределителе, как его называли сами сотрудники, Михаил и Кирилл пробыли год. Их учили новейшей истории, социальному устройству общества, нормам поведения. Регулярно с ними встречался психолог, пытающийся облегчить знакомство с новым — реальным — миром. Но как он ни старался, не смог избавить друзей от чувства несправедливости по отношению к жителям Периметра и озлобленности на правительство страны. Внешне Грачёв и Векшин вели себя нормально, учились, общались, никак не проявляя своей злости. Но решили, что как только выберутся из распределителя, начнут поиски Периметра, чтобы освободить всех его жителей.

И то ли их случайно подслушали, то ли психолог что-то заподозрил, но однажды утром Кирилл не вышел из своей комнаты к завтраку. На расспросы Михаила сотрудники Центра ответили, что его друга перевели в другой распределитель. А через несколько дней увезли и Михаила: в микроавтобусе без окон доставили к поезду, быстро перевели в отдельное купе и вкололи снотворное. Когда Михаил проснулся, поезд уже подъезжал к Воронежу. Сколько времени он находился в бессознательном состоянии, и пересаживали ли его в другие поезда, Грачёв не знал. Последняя ниточка, связывающая его с Векшиным, оборвалась.

В Воронеже Михаил поступил в школу полиции, закончил младшим лейтенантом. На работу в госструктуре он возлагал большие надежды: думал, что доступ к архивным материалам поможет найти Периметр и Кирилла. Но все его попытки что-то узнать успехом не увенчались. А озлобленность только увеличивалась. Особенно на фоне укрепления и проникновения во власть православия, роста нетерпимости в обществе, репрессий и терроризма. Ещё в 2044 году на последнем курсе их время от времени отправляли то в ночные патрули вокруг церквей, но на охрану закрытых мероприятий с участием священников. После выпуска такие наряды стали регулярными. Наблюдая за поведением служителей церкви, слушая их разговоры, Михаил ещё больше утверждался в мысли, что защищает не тех людей.

Атаки на дружинников, церкви и священников продолжались. Город был буквально завален листовками, в Интернете открылась социальная сеть «Воинов атеизма», доступная только из специального браузера. Тогда Грачёв решил сам обратиться к атеистам с предложением помощи. Проверяли его долго — почти полгода он поставлял сведения «подполью» об известных ему мероприятиях, облавах и иных планах полиции. И только в июле он смог встретиться с предводителями революционеров — Гусляром и Потапом — для обсуждения его дальнейшей роли. От них Михаил узнал, что планируется покушение на митрополита-губернатора Воронежа и что совершить его должен он — лейтенант полиции Грачёв.



Савва нервничал. Он сидел в не очень новой «Ладе» и ждал. Ждал сигнала, боялся, но надеялся на успех. Это была его первая акция против функционера такого высокого уровня.

За три прошедших года Савва участвовал не более чем в десятке вооружённых операций: друзья его берегли — настолько глубоко внедрённых в стан противника людей было всего несколько. И не у всех за городом стояли конспиративные дачи. Васильев без осложнений доучился в университете, защитил этим летом диплом и продолжал работать в ботаническом саду уже полноценным научным сотрудником под руководством нового заведующего лабораторией. Генноинженерный проект закрыли в конце 2044 года, и теперь Савва занимался селекцией, простым клонированием растений и созданием банка клеток.

Машу они освободили уже через несколько недель после ареста, когда её перевозили из следственного изолятора в суд. Терентьеву отвезли в Хворостань, а осенью сделали ей новый паспорт, по которому она устроилась на местную ферму помощником агронома.

В деревню кроме Саввы почти никто не ездил. Отец побывал один раз, всё понял и решил забыть о домике. С сыном он обсуждать увиденное не стал: только обнял его и пожелал удачи. Данила и другие руководители «подполья» приезжали редко — только для важных разговоров, которые боялись вести в городе.

К 2047 году «Воины атеизма» насчитывали уже несколько десятков человек активных участников и немногим меньше внедрённых агентов. Укрепились связи с ячейками из других городов, в том числе и с московским «подпольем», чему поспособствовало появление социальной сети революционеров, разработанной в столице. Почти все добываемые деньги Данила и Потап тратили на нужды сообщества: снимали конспиративные квартиры, покупали оружие и технические средства, платили специалистам. Через одного из помощников Матвея Гусельников смог напрямую связаться с поставщиком боеприпасов, тем самым исключив из цепочки лишнее «звено». Матвей негодовал, но в итоге смирился — начинать войну он не хотел.

Акции подпольщики проводили по всей Воронежской области, однако к желаемому результату так и не приблизились. Даже те люди, что приняли крещение для собственной безопасности, не являясь при этом верующими, не спешили возмущаться действиями властей, всё глубже внедряющих в повседневную жизнь нормы православного поведения, не выходили на митинги и либо отмалчивались, либо открыто осуждали атеистов. План Данилы по расшатыванию общества провалился. Гусляр нервничал, срывал зло на ком попало, но понимал, что изменить положение можно только путём государственного переворота. На этом же настаивали столичные подпольщики, и хотя полностью своих планов не раскрывали, всё же намекали на что-то грандиозное, планируемое на август 2047 года. И точкой отсчёта должны были стать убийства митрополитов-губернаторов в крупных российских городах в течение нескольких дней. Над подготовкой такого покушения воронежские «Воины атеизма» работали уже с мая.



— Славка, ты на месте? — голос Гусельникова из наушника вырвал Васильева из раздумий.

— Да, — откликнулся Савва на свой «подпольный» псевдоним. Он специально выбрал неправославное имя — Светослав, уменьшительный вариант которого был созвучен его настоящему имени.

— Ну, жди — мы скоро.

Был жаркий августовский понедельник — праздник преображения Иисуса Христа. Благовещенский кафедральный собор переполнен, вокруг, в сквере, толпился народ с фруктами — все ждали, когда после второй литургии митрополит-губернатор Воронежской области, совершающий службу, выйдет для освящения плодов. Вдоль ограды — оцепление из православных дружинников, в сквере толпу сдерживали полицейские. Движение по близлежащим улицам было перекрыто, отдельные группки пэдэшников патрулировали вокруг Первомайского сквера, а некоторые, что повыше, протискивались в толпе, пытаясь высмотреть подозрительных лиц.

Где-то там, в оцеплении недалеко от лестницы стоял Михаил Грачёв и ждал своего часа. На углу улиц Феоктистова и Фридриха Энгельса занял пост Мишка Гущин: он должен был прикрывать отход Грачёва. Данила же ходил в толпе, подсчитывая полицейских и дружинников и оценивая, сможет ли Грачёв в паникующей народной массе просочиться к западным воротам. Савва тем временем в автомобиле с поддельными номерами ждал друзей во дворе четвёртого дома по улице Чайковского неподалёку от арки.

«Сколько ж народу! — думал Гусельников, пробираясь к полицейскому оцеплению и вытирая со лба платком пот. — И так жара, мóчи нет, так они ещё набились, как шпроты в банке. Яблочки им освятить! Мы вам освятим...» Оказавшись у соборной лестницы, Данила осмотрелся и заметил на другой стороне «коридора» Грачёва. Тот стоял спиной к пока ещё спокойной толпе, лицо было невозмутимо, всем своим видом Михаил внушал уверенность. «Молодец, Мишка! Как держится, а!» — усмехнулся Данила и стал выбираться обратно к восточным воротам.

Снаружи было значительно свободнее, дышалось легче, хотя солнце жарило нещадно. Гусляр выжал платок и снова вытер лицо. Опустился, будто завязывая шнурок, а сам проверил на ноге под джинсами пистолет — на месте. Поднимаясь, оглянулся и дёрнулся как от разряда током: метрах в двадцати от него стоял Андрей Коржаков и разговаривал с другим пэдэшником. Данила быстро развернулся и пошёл к своей позиции — углу улиц Феоктистова и Мира. Скрывшись за поворотом ограды сквера, он позвонил Савве:

— Здесь Коржаков.

— Он тебя видел?

— Вроде нет... Не знаю. Я быстро ушёл.

— Так. Занимай позицию и смотри в оба: Андрей не должен испортить дело. Если заметит тебя — уводи его во дворы.

— Ага. Я понял. Всё. Давай.

Данила надеялся, что даже если Коржаков заметил его и узнал, то ещё не скоро найдёт в таком скоплении людей.



Андрей разговаривал с сержантом дружины, когда краем глаза приметил знакомую фигуру. Вида он не подал, а лишь немного повернул голову и увидел уже спину удалявшегося Данилы. «Гусельников! — молнией пронеслось в голове Коржакова. — Или я ошибся?» Собеседник что-то рассказывал, но Андрей уже не слушал его. «Если это Данила, то что он здесь делает? Просто шёл мимо? Атеист — рядом с храмом в праздник. Сколько лет его не было в городе, а тут раз — объявился. Неспроста это. Проверить надо».

— Леха, — обратился Коржаков к сержанту, — заканчивай базар. Дело есть. Собери ещё пятерых ребят: пусть двое идут во дворы по Миру, двое в «Орлёнок», а ты с пятым пробегись вокруг собора. Ищите вот этого парня — сейчас тебе скину фото. Ну и вообще подозрительных всех замечайте. Если что — задерживайте сразу.

— Увидел что ль кого? — спросил Алексей.

— Да. Может, и показалось, но проверить надо. Давай быстрей, а то уже скоро выход.

— Есть, — сержант быстрым шагом направился к воротам, отдавая приказы в микрофон гарнитуры.

«А я пока к музею схожу», — решил Андрей. Он перешёл улицу и углубился во двор Управления РЖД. Художественный музей имени Ивана Крамского, открывшийся в начале 20 века в бывшем доме губернатора Ивана Потапова, был со всех сторон закрыт другими зданиями и стоял посредине двора в тишине и спокойствии. С востока и севера его прикрывало железнодорожное управление, а со сторон улиц Фридриха Энгельса и Чайковского — жилые дома. Двор был пуст, только вдоль тротуаров стояли припаркованные машины. Андрей уже было достал смартфон, чтобы проверить их номера, как вдруг заметил, что в чёрном хэтчбеке у дальней арки кто-то сидит. Подойдя поближе, Коржаков узнал в водителе Савву Васильева.

— Вот это встреча! — воскликнул Андрей, когда Савва опустил стекло на двери. — Какими судьбами?

— Приятеля жду. Должен вот-вот выйти.

— А что не в церкви?

— Я на всенощном был. Устал. Сейчас за город поедем — где-нибудь в лесочке отдохнём, свежим воздухом подышим.

— Понятно. А ты после диплома всё в ботсаду работаешь? — спросил Коржаков. — Уходить не собираешься?

— Не, мне там нравится. А ты тут что — охраняешь?

— Ты Данилу давно видел? — не замечая вопроса, задал свой Андрей.

— Давно уж. С сорок четвёртого, наверное, не встречал.

— А мне вот показалось, — осмотрелся по сторонам Коржаков, — что он тут сегодня прохаживался.

— С чего бы?

— Вот и мне интересно...



В полдень в дверях собора показалась процессия. Первым вышел митрополит-губернатор с кропильницей и кропилом, за ним десяток священников чином пониже и другие помощники. Когда начали спускаться по лестнице на брусчатку, народ загудел и стал напирать на оцепление, протягивая к священникам корзинки с фруктами. Полицейские, широко расставив руки, пытались сдержать людей. Митрополит в первый раз макнул кисть в кропильницу и двинулся вдоль рядов, разбрызгивая святую воду по сторонам.

Грачёв, видя приближающуюся процессию, перестал усиленно сдерживать толпу, а когда люди начали протискиваться мимо него, незаметно вынул из кармана «лимонку» и выдернул чеку. Губернатор был уже близко, и Михаил, катнув ему под ноги гранату, кинулся в наплывавшую толпу. Никто ничего не понял, а уже через четыре секунды раздался взрыв. Дым и пыль окутали место, где стояли священники, и с небольшим опозданием, будто эхо взрыва, раздался многоголосый крик, распространившийся как волны по воде — от эпицентра к периферии. Толпа дрогнула, и люди в панике бросилась к выходам, давя друг друга, сталкиваясь, опрокидывая.



— Твою мать! Что это? — вскричал Коржаков.

— Не знаю, — ответил Васильев.

Андрей удивлённо повернулся к Савве. У того лицо было покрыто испариной, а жёсткий взгляд направлен прямо в глаза собеседнику.

— Выходи из машины! Слышишь? Выходи! — Коржаков выхватил пистолет. — Ну!

Савва спокойно открыл дверь и медленно вылез наружу.

— Руки! Руки подними... Гусельников, мать его! Это он, да? Не видел ты его! Ага. Сука ты, Савка...

Андрей, размахнувшись, левым кулаком ударил Савву в челюсть. Васильев развернулся и уткнулся лицом в траву.



«Да где ж он?!» — Данила стоял на ступеньках магазина и нервно всматривался в выбегающих из западных ворот Первомайского сквера, силясь разглядеть Михаила. Крики за оградой не умолкали — ворота не могли пропустить сразу всех. Дружинники сгрудились у входов, помогая людям выбираться из давки. Наконец белая рубашка с полицейскими погонами замелькала в толпе. Грачёв бежал уже без фуражки — её он потерял где-то в сквере.

«Может, обойдётся ещё?» — с надеждой подумал Данила. Михаил тем временем, лавируя между испуганными мужчинами, женщинами и детьми, добрался до центра автомобильного кольца и прислонился спиной к каменному четырёхметровому кресту, чтобы отдышаться. В этот момент Гусельников заметил группу дружинников и полицейских, быстро перемещающуюся от южных ворот в сторону Грачёва. Направляли их двое пэдэшников, забравшихся на ограду сквера. «Б...! Неужели кто-то его засёк?» — выругался Данила, спрыгнул со ступенек и, расталкивая встречных, бросился наперерез преследователям. Когда он оказался у креста, Михаила там уже не было. Гусляр выхватил из-под штанины «макарова» и побежал к посту Гущина.

Раздались выстрелы. В толкотне Данила не понимал, что происходит, пока люди не изменили направление движения — теперь все бежали от того места, где стреляли. Гусельников двигался по улице Фридриха Энгельса и, наконец, понял, что опередил преследователей: впереди слева маячила белая рубашка Грачёва. Он бежал по тротуару к арке во двор. Откуда-то сзади снова выстрелили. Толстяк в красной футболке впереди Данилы бросился на асфальт и пополз на четвереньках в сторону парка «Орлёнок». Кто-то споткнулся о него, едва не сбив Гусельникова с ног. Данила обернулся: слева всего в нескольких метрах от него за деревом стоял Гущин и стрелял в дружинников, появившихся из толпы у угла дома.

Гусляр опустился на колено, прицелился и точным выстрелом ранил в плечо одного из преследователей. Остальные, спасаясь от пуль, упали на асфальт. Это дало Гущину и Гусельникову несколько секунд, чтобы преодолеть ещё десяток метров до арки во двор. Сзади снова начали стрелять. Настала очередь Мишки с Данилой оказаться на земле. Они выпустили несколько пуль в ответ и, вскочив на ноги, добрались, наконец, до арки. Там, прислонившись спиной к стене, сидел раненый в ногу Грачёв.

— Забирай его, — крикнул Гущин. — Я прикрою.

Данила спорить не стал: подхватил Михаила и потащил к машине.



— Вставай! — приказал Андрей. — Со мной пойдёшь.

Он схватил Савву за воротник и с треском потянул вверх. Сзади раздался шум, Коржаков обернулся: во двор со стороны Первомайского сквера вбежали испуганные люди, но увидев дружинника с пистолетом, остановились и бросились в сторону — к музею.

Савва, воспользовавшись заминкой Андрея, вытащил из-под штанины нож. Он глубоко дышал, ощущая во рту вкус крови, в глазах от напряжения потемнело: «Сейчас или никогда! Сейчас или никогда...» Коржаков снова дёрнул воротник, и тогда Васильев резко вывернулся и всадил нож дружиннику в живот. Андрей бросил воротник его рубашки:

— Ты что, Савка? Ты...

Савва трясущейся рукой выдернул нож из раны. Андрей поднял удивлённые глаза от окровавленной рубашки на бывшего товарища, и Васильев, испугавшись того, что сделал, отступил назад. Коржаков пошатнулся, но устоял на ногах и медленно поднял пистолет, направив его на противника. Это резко отрезвило Савву: он бросил нож, кинулся вперёд и, схватив Андрея за руку, без особого труда выхватил оружие. Ноги дружинника подогнулись, и он опустился на газон, привалившись боком к стволу дерева и прижав левую ладонь к ране.

Васильев в растерянности заметался из стороны в сторону, но быстро взял себя в руки, сунул пистолет в карман, поднял с асфальта нож и бросился заводить машину.

Не успел он повернуть ключ, как из арки выбежал Гусельников, поддерживая ковыляющего Грачёва: он практически тащил полицейского на себе. Добравшись до машины, Данила на секунду опешил, увидев Андрея:

— Савка, это что — Коржаков?

— Не видишь? — огрызнулся Васильев.

Гусельников запихнул Грачёва на заднее сиденье, оставив дверь открытой для Гущина.

— Ты его... совсем? — Даниле стало не по себе от вида окровавленного однокурсника.

— Да не знаю я! Гущин где?

— Сейчас... Его нельзя так оставлять! — с отчаянием в голосе крикнул Данила и растерянно махнул в сторону Андрея. — Он нас знает — сдаст всех под чистýю!.. Б...!

Гусляр выхватил пистолет и сразу же, боясь передумать, два раза выпалил в Коржакова. Тот дёрнулся и упал на спину, раскинув руки.

— Твою мать! — вскричал Савва, выскакивая из машины.

— Мишка! — Данила указал на арку, откуда выбежал Гущин, стреляя наугад себе за спину.

Васильев прыгнул обратно за руль, Гусельников — на переднее сиденье и, высунувшись из окна, начал палить по бегущим следом за их товарищем полицейским. Его поддержал Грачёв через открытую дверь. Преследователи отступили в арку и продолжили стрельбу оттуда. Несколько пуль попало в «Ладу», повредив задний бампер.

Мишка не добежал до раскрытой двери всего несколько шагов: вдруг изогнувшись, рухнул лицом в асфальт.

— Чёрт! У-у! — закричал Данила. — Гони, Савка! У меня патроны кончились.

— А Мишка?

— Хочешь, чтоб мы все здесь остались? Гони!

Машина рванула с места — Грачёв чудом успел захлопнуть дверцу перед въездом в узкую арку, — и скрылась за поворотом. Во дворе в нескольких шагах друг от друга остались лежать двое непримиримых врагов — школьный мальчик для битья и его мучитель, христианин и атеист, которых судьба снова свела вместе таким странным образом.



1 — см. рассказ «Пограничник».